Автор: Ирина Лир-Лави
Скроллить – прокручивать или пролистывать содержимое на
экране компьютера, чтобы просмотреть всю информацию, не
помещающуюся в окне целиком. Скроллят колесиком мыши
или пальцами по сенсорному экрану.
Чатбот – компьютерное приложение для ответов на типовые
вопросы, имитирующее общение с человеком. Как правило
располагается в конце, внизу страницы.
ИИ – искусственный интеллект.
(из современного сленга компьютерных пользователей)
Старуха сидела в кресле и с удовлетворением оглядывала пришедших. Почти вся ее рать
была здесь: дочка с зятем, сын с невесткой, внучка с мужем и оба внука со своими женами, и
даже старших правнука и правнучку привезли. Жаль, что четверых младших оставили дома с
нянями. Или, как они теперь это называют, с бэби-ситтерами. И еще пока не было второго
сына. Он теперь американец, но на праздник обещал прилететь. Вместе с американскими
внуком и правнуком старухи.
– Они чартером? Лоукостером? – спросила правнучка.
– Самолетом, – ответила старуха. – Из Америки самолеты летают.
– А почему они там живут? – спросил правнук.
– Мой сын там работает, – объяснила ребенку старуха.
–Там лайф-тайм круче и крутая комьюнити – добавил его отец.
Причина всеобщего сбора была знатная: старухе вот-вот исполняется сто лет и нужно
решить, как они будут отмечать такое чрезвычайное событие.
– В ресторане, – предложил зять.
– Да, есть хороший на примете. Отсюда недалеко. В трековой доступности. Его уже
несколько знакомых затестило, – сказал внук.
– Что они сделали с рестораном? – не поняла старуха.
– Были они там. Им понравилось, – объяснил сын.
– Знаю я этот ресторан. Там все сильно оверпрайснуто, – заметила внучка.
– Что, передержано? Несвежее? – забеспокоилась старуха, и оба внука засмеялись.
– Нет, цены там неоправданно высокие, – объяснила дочь.
– Ну, да. А что вы хотите? Это вам не стрит-фуд. Ресторан хайповый, локация прикольная,
прайс московский, – вставил старший внук.
2
– Ты по-русски можешь? Хотя бы для бабушки? – спросил его сын старухи.
– Пожалуйста. Вот специально для бабушки: популярный ресторан. Его везде хайпят. Ах,
простите. Продвигают его, – огрызнулся внук.
– Да, народ там круто фанатеет, – подтвердил младший внук.
– Я хочу дома, – сказала старуха.
– Мама, ну здесь же нет места для всех гостей, да и сильно хлопотно это, – возразила
дочка.
– Я не про эту квартиру говорю, а про дом в поселке, – ответила старуха.
– Лучше в ресторане. У нас дома будет неудобно, – отозвалась внучка.
– Это мой дом, – возразила старуха.
– Вы сами нам его предложили, – напомнил муж внучки.
– Я согласилась вам его уступить, когда моя дочь меня об этом попросила, – уточнила
старуха.
Это случилось восемь лет назад, когда внучка родила двух очаровательных девчонок-
близняшек и вместе с двумя старшими мальчиками у них с мужем стало четверо детей. В
своей двухкомнатной квартире им повернуться было негде. Вот тогда-то дочь и предложила
старухе окончательно перебраться к ним с зятем, а дом в поселке уступить семье внучки. Тем
более, что после смерти мужа старуха всё равно мало живет в своем доме, а все больше
гостит у детей, в основном у дочери. Зять был не слишком рад такому повороту и даже не
особо это скрывал, но за свою любимую дочку порадовался, трезво рассудив, что старухе
уже много лет, и она, как и все мы, тоже не вечна.
– Мы сами не справимся сделать такой юбилей. Это очень много работы. Да к тому же все
гости все равно не поместятся, даже если накрыть столы и в доме, и на веранде. У нас куча
друзей хочет попасть на столетний день рождения. Это такой эксклюзив, – продолжал
настаивать муж внучки.
– Да, на изи почилить не получится. Нужно в ресторане, – заявили оба внука.
– Как ты сказал? Что не получится? – не поняла старуха.
– Запросто отдохнуть. Это они теперь так разговаривают. Русский с английским мешают, –
объяснил зять.
– А в советской школе детей учили, что российское дворянство было плохо тем, что
угнетало простой народ и было страшно далеко от него, потому что не говорило по-русски.
Грамотные на французском изъяснялись, а кто попроще, так те – на смеси французского с
нижегородским. Кончилось это революцией, – заметила старуха.
– Так это было сто лет назад и вообще в другой стране, – сказал старший внук.
– Не скажи. Та страна тоже Россией себя считала, правда империей: Российская империя,
– проговорил зять.
– А дворяне – это дворняги так раньше назывались? И они могли разговаривать? –
удивленно спросил правнук.
3
– Нет. Дворяне – это люди, а дворняги – собаки. Потом попросишь своего деда, он тебе
подробно объяснит. Сейчас мы другой вопрос решаем, – сказал правнуку его отец.
– Мы за ресторан. Наши друзья тоже хотят посмотреть. Хотя бы гостем, хотя
хотя бы раз в
жизни. Такая пруха только рандомно обламывается, – сказал старший внук, и младший
согласно закивал.
– Что у вас ломается? – забеспокоилась старуха.
– Он говорит, что такое событие редко кому выпадает. Хотя бы посмотреть, – перевел с
современного на русский его отец.
– «По улицам слона водили. Как видно, напоказ. Известно, что слоны в диковинку у нас. А
за слоном толпа зевак ходила». Это из басни Крылова. Мы с дедом учили, – ляпнула
правнучка, и ее отец метнул на нее негодующий взгляд.
– Я вам не слон. Это мой день рождения, и я приглашаю на него только вас. Мою семью в
мой дом. А угощение можно купить, – отрезала старуха.
***
Через неделю семья в полном составе сидела за столом в доме старухи: двое сыновей с
женами, дочь с мужем, трое внуков с женами, внучка с мужем, семеро правнуков. Старуха
победно оглядывала свою рать – двадцать один человек. С ней вместе двадцать два. «Были
бы сейчас живы муж и Боцманша – были бы совсем все в сборе. Да если бы не Боцманша, не
было бы у меня ни семьи, ни дома. И праздника этого не было бы», – думала старуха.
За столом шел оживлённый разговор. Молодежь активно обсуждала что-то свое на своем
языке. Компы, гаджеты, мобилы, девайсы и другие малопонятные слова витали вокруг
старухи. Кое-кто из внуков положил свой мобильный телефон рядом с тарелкой – одна рука
держит вилку, а вторая елозит по экрану. Американский сын нахвалил какую-то
«аппликацию», потом достал из кармана свой телефон, что-то показал в нем, и все внуки
уткнулись в свои, периодически обмениваясь репликами и заглядывая друг к другу. У
американского внука в ухе старуха заметила какой-то светло-салатовый шарик с ножкой. Внук
положил рядом с собой небольшую плоскую коробочку, периодически раскрывал ее как
книжку, что-там читал, потом писал и закрывал, чтобы вскоре опять открыть.
– У тебя со слухом плохо? – обеспокоено спросила старуха.
– Все окей, гренни, – рассмеялся тот. – Это мессенджер. Сейчас нью-йоркская биржа
открыта. Я обмениваюсь сообщениями в интернете через компьютерную программу.
Правнуки рассказывали своему американскому сверстнику о том, как они летали в Европу
лоукостером, гейтили в аэропортах, тестили румы в отелях и войсили в мессенджерах.
Старуха прислушивалась к разговору, старалась понять, с трудом продиралась через
баррикады новых слов. Какие-то из них казались ей обрусевшими английскими, какие-то
звучали по-русски, но по смыслу никак не вязались со стоявшими рядом, а какие-то совсем
были не похожи ни на что ей знакомое. Довольно быстро она устала.
«Ладно, не понимаю, ну и не важно, – смирилась старуха. – Это их время, мое уже ушло.
Зато счастье смотреть как сидит большая семья, все живы, все сыты, увлечены общими
разговорами и понимают друг друга».
– Доскроллить прямо колесиком до конца, до чатбота и спросить ИИ. Справишься, – сказал
внук правнуку на их языке.
«Бот – это похоже на английское «boat – лодка», – думала старуха, пытаясь разобраться в
услышанном. – А чат? Нет, наверное, не расслышала. Не «чат», а «чуд». Я же действительно
теперь хуже слышу. Врач сказал, это возрастное. «Чуд-лодка» в смысле «чудо-лодка» с
колесиком. В наше время колесные пароходы были, а сейчас, значит, лодки. А
«доскроллить»? Ну это теперь понятно – докрутить колесо до конца и там спросить ИИ. То
есть он там сидит и ждет, что его спросят. А кто это? И что значит «до конца»? До конца чего?
У колеса же нет конца. Тогда остается «до конца плаванья».
– Вы куда это ребенка одного отпускаете? – встрепенулась старуха.
– Мама, никто никуда не собирается. Все сидят здесь, – успокоила ее дочка.
Старуха затихла, но мысли продолжили будоражить ее растревоженный ум. Может быть
ИИ – это проводник или лоцман в конечной точке плаванья? Как Харон с его лодкой в мифах
Древней Греции. Любимая книжка детства была. Подарок отца.
«Вот и мне скоро предстоит доскроллить до конца, – думала старуха. – Нет, конечно не с
Хароном. Это же просто древняя языческая сказка. Ну и точно не с ИИ, раз живые запросто с
ним общаются. Но что-то должно быть там, куда все доскролливают в конце концов. Вот
придет и мой черед узнать, что это и как оно называется».
– Вы тут продолжайте без меня, а я, пожалуй, пойду прилягу, – сказала старуха, вставая
из-за стола.
– Я постелила тебе на диване в кабинете деда. Больше негде. Мы в спальне, дети – в двух
детских. А кабинетом мы почти не пользуемся. Там почти все так и осталось. Тебе будет
удобно, – сказала внучка.
– Да, диван там хороший, – согласилась старуха.
– Правда там сейчас только верхний свет. Бра над диваном испортилось. Все как-то
починить руки не доходят. А настольную лампу мы в детскую забрали. Детям уроки делать
нужно, – предупредила внучка.
– Верхнего света тоже нет. Там в люстре лампочка перегорела. Вчера. Я завтра куплю и
поставлю. А сегодня можно свет в коридоре оставить и дверь не закрывать, – сказал муж
внучки.
– Я тебе мой мобильник дам. В нем есть аппликация «фонарик». Это очень просто. Я тебя
научу, – предложила правнучка.
– Не нужны мне ваши аппликации. Я этот дом наизусть наощупь знаю, – отказалась
старуха и встала из-за стола.
– Я провожу тебя, мама, – предложила дочка.
– Не нужно, я не заблужусь, – отрезала старуха.
Она уверенно прошла по полутемному коридору, вполне довольствуясь слабым отсветом,
доходящим сюда из гостиной, и остановилась у открытой двери на веранду, раздумывая не
выйти ли в сад.
Дальний угол веранды был слабо освещён садовым фонарем. Там, кажется, кто-то сидел
и разговаривал. Старуха присмотрелась и прислушалась. Жены внуков. Курят и чешут языки.
– Я думала, будет интересно. В фейсбук поставила, что иду на столетие. Кучу лайков
получила. Теперь фотки ждут. А здесь обычные семейные посиделки. Скукота. Ставить
нечего – захейтят в комментах. Не поставить – тоже капец. Даже скроллить страшно. Зачем
пришла? Можно было не приходить, – сказала жена младшего внука.
– Нельзя было. Ноблес оближ, – возразила ей жена старшего внука.
– Что ты сказала? Кто кого облизывает? – не поняла жена младшего.
– Я сказала: положение обязывает. Это французский, – объяснила жена старшего.
– Зачем тебе французский? Сейчас же все на инглиш шпрехают, – удивилась жена
младшего внука.
– Это не английский. Это новояз от безграмотности. Русского родного по-настоящему не
знают, красоты его и богатства не чувствуют. Не все, конечно, но молодежь особенно, – с
горечью сказала жена старшего внука.
– А ты, значит, самая грамотная. Поэтому что ли тебя спичрайтером взяли? – ехидно
спросила жена младшего внука.
– И поэтому тоже, – с достоинством ответила жена старшего.
– Ну, а с фейсбуком что мне делать? – спросила жена младшего внука.
– Искусственный интеллект попроси. Он тебе что хочешь нарисует.
– Видно будет, что это он.
– Тогда возьми что-нибудь прикольное из интернета, что-то свое из прежнего и пару
видосов сделай здесь. Сваргань вместе в фотошопе. Там много фичей, – предложила жена
старшего внука.
– Ну не знаю. А если крынжово получится? – неуверенно протянула жена младшего.
– Напишешь, что порофлить захотелось, – предложила ей жена старшего. – И не стрессуй.
Всегда есть кто-то, кто лайкает, кто хейтит, а кто фанатеет от одного и того же контента.
Тихо ступая, старуха прошла по краю веранды и вышла в сад. За эти восемь лет ее
отсутствия сад сильно изменился. Сейчас он выглядел заросшим и неухоженным: тропинки
усыпаны опавшей осенней листвой, кусты не стрижены, у старой яблони сломана ветка и
едва держится на лоскутке коры.
Полная луна выплыла из облаков. Старуха зашла за угол дома и села на любимую
скамейку под огромным кустом черноплодной рябины. За эти годы он стал еще больше.
Просто настоящее дерево. Она и раньше называла его деревом, а муж каждый раз
поправлял ее, ведь ботаники считают черноплодку кустарником. Военврач-хирург, он во всем
был за точные и правильные формулировки.
«Боцманша тоже любила здесь сидеть. И осенью собирать со мной рябину. Ее всегда тут
полно было. Ставили наливку, перетирали с сахаром на зиму. Живые витамины и давление
хорошо снижает», – думала старуха.
– Мама, где ты? – прервал ее воспоминания взволнованный голос дочери.
– Здесь, на скамейке, – ответила старуха и через минуту увидела встревоженную дочь.
– Я зашла сказать тебе «спокойной ночи», а в комнате тебя нет. Что случилось? –
озабоченно спросила дочь, присаживаяcь рядом на скамейку.
– Все в порядке. Просто захотелось на воздух. Подышать, – объяснилась старуха. – Ты
Боцманшу помнишь?
– Смутно. Отрывочно. Я же самая младшая из детей, – покачала головой дочка. – А
почему ее так называли? У нее же наверняка нормальное имя было.
– Было, но никто не знал. Она сама всегда Боцманшей представлялась. Узнали, только
когда хоронили. Обычное какое-то имя. Поверишь, я его сейчас уже даже не помню. Не было
оно в ходу. Только на похоронах-то и прозвучало, – сказала старуха.
Она замолчала, видимо, уйдя в воспоминания, потом встрепенулась и продолжила:
– Вдовой боцмана она была. Из Одессы. Одна из всей семьи в войну выжила. Муж на
минном тральщике подорвался. Оба сына-летчика на фронте погибли. А она всю оккупацию
Одессы в партизанском отряде прослужила. В катакомбах прятались, оттуда на задания в
город выходили. На ее глазах румыны расстреляли родителей и сестру. Прямо на улице.
После войны она сюда приехала. Завхозом в госпиталь летчиков устроилась. Не могла в
родном городе оставаться. Знаешь, я когда на нее смотрела, всегда думала, что это с нее
Катаев писал торговку с одесского привоза. Ну ту, что в «Белеет парус одинокий» бычками
торговала. Помнишь? Ты же читала в детстве.
– Помню, что-то такое читала. Помню, что именно ты мне это подсунула. Я так и не
поняла, почему этот парус одинокий. А потом ты притащила еще что-то типа продолжения.
Там как раз про войну и катакомбы было, – вспомнила дочка.
– «За власть Советов» это называлось. Тоже Катаева, – подсказала старуха.
– Может быть, – вяло согласилась дочка.
«Ну да, для них это просто еще один литературный опус, не особо интересный, а для нас и
тех, кто постарше, это была реальная жизнь», – горько думала старуха.
– Давай пойдем в дом. Сыро здесь уже. Я тебя уложу, – предложила дочка.
– Время нас местами поменяло. Раньше я тебя укладывала, – рассмеялась старуха.
***
В комнате действительно не было света. И стенные часы стояли.
– Наверное, батарейку поменять надо. Сейчас спрошу новую, – засуетилась дочка.
– Не нужно. Иди уже и дверь в коридор за собой закрой. Луна полная в окно светит. Мне
хватит, – сказала старуха.
Почти наощупь она удобно устроилась на диване. Постепенно глаза привыкли к темноте, и
начали проступать очертания предметов. Старуха помнила здесь каждую вещь. В этот дом, в
каждый его уголок она вложила душу. Эта комната мужа была последней из оборудованных в
доме. Сюда, а не в спальню, он, врач-хирург, возвращался после ночных дежурств и срочных
7
ночных вызовов. Не хотел будить жену. Думал, что она спит. Настоял на этом отдельном
диване в отдельной комнате. Но она не могла заснуть, не убедившись, что он благополучно
вернулся. Лежала в спальне, прислушивалась к звукам на улице и в доме, ждала
характерного хлопка входной двери. Эта тревога, охватившая ее еще в детстве, когда чужие
люди ночью навсегда увезли ее отца в черном воронке, осталась с ней на всю жизнь. А потом
была война. Мама умерла в эвакуации.
Внезапно налетевший порыв ветра закачал большой куст за окном и оторвал старуху от
воспоминаний. От закрытой двери отделилась знакомая фигура мужа и направилась к креслу.
– Ты вернулся, Борис? – спросила старуха в темноту.
– Да, Катя. Я посижу тут. Все в порядке. Спи, – отозвался родной голос мужа.
– Я к тебе, – сказала ему старуха и забралась в кресло.
Удивительно, сейчас ей было просторно с ним вдвоем в одном кресле, а раньше было
тесно, и она так сидеть не любила.
– Я Боцманшу все чаще вспоминать стала, – сказала старуха мужу.
– Да, если бы не она, ничего бы у нас с тобой не вышло. Я бы тебя просто не нашел, –
отозвался тот.
– А ты разве меня искал? Мы же с тобой случайно увидели друг друга на первомайской
демонстрации. При чем тут Боцманша? – удивилась старуха. – Или ты что-то мне не
рассказал?
– Да, Катя. Не успел за шестьдесят два года, – пошутил старик. – Могу сейчас, если
хочешь.
Ветер за окном стих, как будто тоже приготовился слушать.
– Я тогда после войны совсем один остался. Отец на фронте погиб, а всех остальных в
гетто замучили – маму, сестру и бабушек с дедушками с обеих сторон. Это ты знаешь, –
начал муж. – А я за четыре фронтовых года, да и после, ничего, кроме боли, крови и
страданий раненых, не видел. Жил при госпиталях, весь в работу ушел. Не хотел больше
ничего знать. Слишком больно было вспоминать, какой нормальная жизнь бывает. А в сорок
седьмом меня в этот поселок перевели, в госпиталь летчиков. Дали жилье – пустую каморку в
подвале хирургического корпуса. Я пошел к завхозу просить кровать, матрас и подушку. Так
мы с Боцманшей познакомились. Колоритная старуха была: весомая такая, на язык острая,
житейски мудрая и деятельная. На все свое мнение имела. Со всеми на «ты» без разбора
чинов. И сильная – поступала, как считала правильным. Как будто прямо из одесских
рассказов Бабеля вышла. Я даже не удивился, когда узнал, что до войны она на одесском
привозе торговала.
– Надежно было рядом с ней. Казалось, все она знает, все может, в себе уверена и
неуязвима. Мне и подругой стала, и бабкой. Я только через много лет поняла, что
одиночеством она мучилась. К людям тянулась, – задумчиво произнесла старуха.
– Она нормальной жизни хотела. И еще понять, зачем из всей родни и друзей Всевышний
только ее одну в живых оставил, – сказал муж. – Мы о многом тогда с ней переговорили.
Она тоже при госпитале жила. Не спалось ей по ночам, вот и приходила ко мне на дежурства чаю
попить и душу согреть.
Так мы с ней всю зиму и весну проговорили. Подружились. А перед майскими праздниками
она заявила, что мне жениться нужно. Я просто опешил. Зачем? Я только-только боль свою
душевную придавить сумел. Кажется, отпускать немного начало. А она говорит, столько
народу нашего в войну погибло, целые семьи и общины пропали. Вот долг живых теперь –
детей нарожать и народ сохранить, чтоб выжил он. Для этого, мол, Всевышний нас отрядил –
оставил по одному то здесь, то там. Скоро майская демонстрация будет, вся молодежь
выйдет – вот иди и высмотри себе жену. Я сказал ей: «Нет».
Утром первого мая я суточное дежурство сдал, тяжелая смена выпала, спать пошел. Через
два часа она ко мне в каморку явилась, разбудила и белую рубашку мне суёт. Смотри, какую
я тебе нагладила. Гляжу я на эту рубашку и вдруг понимаю, что отец мой покойный такую на
шабат одевал. С запонками. А Боцманша достает из кармана запонки и протягивает мне. Не
такие как у отца были, но все равно – из той жизни они. Мирной предвоенной.
С меня сон моментально слетел, а из подсознания поперло все, от чего я столько лет с
таким трудом убегал. Как лавиной меня накрыло. И поплыло перед глазами как мама в
пятницу утром халы пекла, белые рубашки нам с отцом гладила, а себе и сестре – нарядные
платья. Потом все вместе в баню: я с отцом в мужское отделение, мама с сестренкой – в
женское. Оттуда мы втроем домой, а мама к парикмахеру прическу делать. А вечером – стол
посреди комнаты, скатерть белая, свечи горят, свежие халы видом своим и запахом
дурманят, вкусности всякие, родные и друзья родителей к нам в гости приходят. Все
нарядные и улыбаются. Отец меня с сестрой обнимает, по голове гладит и говорит, что мы
умные, сильные, и все у нас будет хорошо. А потом застолье, и дед так красиво поет.
«Примерь», – слышу я голос Боцманши и чувствую, как приятно тонкая ткань облегает
тело.
И тут эта манипуляторша говорит:
– Демонстрация скоро закончится. Достанется нам от партийного секретаря за
преднамеренный прогул.
Меня как током тряхнуло – «достанется» не то слово. Выговор с занесением в личное дело
точно схлопочу. А могут такое раздуть, что совсем конец всему будет. Секретарь же
партийную карьеру делает. И я как стоял в этой рубашке, так и побежал на демонстрацию.
«Бегом побежал» как говорят в Одессе.
– А я любила на демонстрации ходить, – сказала старуха. – Плохо мне в ту пору было. А
как еще могло быть сироте нищей послевоенной? А на демонстрации весело, музыка играет,
праздник вокруг, и радостнее на душе становится. Светлее. Хочется мечтать, что все
наладится.
Как-то ко мне старуха подошла, Боцманшей назвалась, сказала зайти к ней в госпиталь,
спросить завхоза. Я пошла, думала подработку предложит. Не хватало мне заводской
зарплаты. А она мне сказала: «Мало нас после войны осталось. У каждого кто-то погиб, а то и
все. Теперь мы, бабы оставшиеся, рожать должны. Я уже не могу – поздно мне. А ты должна
хотя бы трех в этот мир привести: за себя, за мужа и за того, кого убили бездетным. Сможешь
больше – давай сколько сможешь. Всех поднимем. Я помогу. Обещаю. Замуж тебе надо».
Замуж я, конечно, хотела, даже очень. Да вот кто ж меня такую взял бы. Война женихов
поубивала, невест везде избыток. Вокруг меня девки местные – красивые, статные, в своих
избах, с хозяйством – и то себе мужа найти не могут. А я – пришлая, всем чужая, толстушка,
рыжие волосы мелким бесом. К тому же бездомная. Мне даже койку в заводском общежитии
не дали, потому как отец у меня репрессированный. Мне секретарь парткома прямым текстом
сказал: «Нет у меня жилья для жидов и врагов народа. Фронтовикам не хватает». Бабка одна
мне угол в своей избе сдала – койка за занавеской и деревянный ящик как стол и шкаф
одновременно. Почти вся моя зарплата за это жилье уходила, лишь немного оставалось на
еду и шабатние свечи. Из приданного только два платья: одно на мне, второе в стирке, да
еще есть шаль на шабат и ватник с валенками на зиму.
Я все так Боцманше и сказала. А она мне строго так, как двоечнице нерадивой: «Ты
глупости эти из головы выкинь. Дома не сиди, а ходи там, где молодежь. Мужа себе
высматривай. Такого, от которого тебе детей захочется». Я тогда обиделась на нее. Почему
глупости? Это же серьезные обстоятельства. Да и куда я пойду? Что я в этом поселке не
знаю?
Старуха замолчала.
– Меня ты не знала. А я тебя. Мы по разным дорогам ходили. Я в госпитале, ты – завод-
магазин-дом, – ответил муж. – А на той демонстрации я партсекретаря высматривал.
Присутствие свое доказать. Весь в этом поиске был. Вдруг слышу злой такой окрик: «Что
стоишь, рыжая? Шаг сбиваешь. Давай вперед». Я от неожиданности подумал, что это мне.
Даже сразу не сообразил, что я не рыжий, а тем более – не рыжая. Очнулся, вижу: стоит
девушка и на меня смотрит, а мужик сзади ей в спину кулаком тычет. Волосы у девушки
рыжеватые и как будто гофрированные. У моей сестры такие были. Наша бабушка ей
говорила: «Женщины перманент у парикмахера делают. А у тебя свой. Настоящий». Вот,
думаю, сестра моя сейчас вот такой девушкой могла стать, если бы выжила тогда в том
проклятом гетто.
– Я на рубашку твою загляделась. Воспоминания нахлынули. Даже остановилась от боли.
У отца моего покойного такая была – отстроченная планка и два нагрудных кармана с
фигурными клапанами. И тоже белая. Любил он ее очень. Только на шабат одевал. Эту
рубашку ему брат-портной в подарок сшил. Сказал, что по западной моде, что он на вещевом
рынке контрабандный товар видел и фасон запомнил. Когда чекисты отца забрали, мама эту
рубашку перед каждым шабатом наглаживала. Отца ждала. Держалась за эту рубашку как за
соломинку. В эвакуацию с собой забрала и в пятницу вечером на стул вешала. Эта рубашка
стала последним, что мама на еду поменяла. Не могла она с ней расстаться. Все надеялась.
Но настал момент, когда пришлось отдать ее за кастрюлю квашенной капусты. Чтоб от цинги
спастись. Я тогда спросила: «Мама, как же мы теперь будем?» А она говорит: «Эта рубашка
осталась с нами навсегда. Закрой глаза, ты же видишь ее на стуле». Я закрыла глаза и да,
вижу. Мама говорит: «Замуж выйдешь, будешь мужу и сыновьям рубашки гладить». Я тогда
промолчала. Не могла поверить, что так будет. Несокрушимой казалась эта стена вечного
голода, холода и нищеты. Мама свечи резала на маленькие кусочки, чтобы одной на
несколько шабатов хватило.
– Я после той демонстрации всю ночь заснуть не мог, – продолжил муж. – Ворочался, о
тебе думал: кто ты, откуда, есть ли у тебя семья, спишь ты сейчас дома или в ночную смену
на работу вышла. Хотелось поговорить с тобой, познакомиться. Наконец, на рассвете
10
задремал. И сквозь сон слышу, что какой-то голос, как будто мамин, говорит мне: «Наша
девочка… Наша».
Старики замолчали. Луна спряталась за облако. Вдалеке у садовой калитки погас фонарь.
Наверное, его выключили, погрузив сад в полную темноту.
– Знаешь, когда ты о свадьбе заговорил, я испугалась, – вспомнила старуха. – С тех пор
как отца забрали, боялась к себе внимание привлекать. Да и что это за невеста, которой
выйти к гостям не в чем. Я Боцманше так и сказала. А она мне: «Замуж будешь выходить в
таком подвенечном платье, что весь поселок иззавидуется. Эти телки пышногрудые да с
комсомольской биографией зеленым кипятком писать будут. Узлом у тебя в ногах
завязываться за это платье себе на свадьбу».
– Да, Боцманша смачно выражалась. Я потом жалел, что не записывал за ней. А тебя –
красавицу, идущую мне навстречу, – я навсегда запомнил. Как фотография у меня в памяти
отпечаталась, – заметил муж.
– Я это платье больше никогда никому не давала. Так и провисело оно в шкафу.
– Помню. Я много раз просил тебя отдать его или продать. Мешало оно мне в шкафу. Все
казалось, что ты бережешь на случай, если опять понадобится. Очень боялся я тебя
потерять.
– Да, берегла я его. Да, про следующую свадьбу думала. Только не свою, а дочери нашей.
– Не помню я ее в этом платье.
– А она его не надела. Даже примерить отказалась. Сказала, что старомодное, что подруги
засмеют и перед гостями стыдно. Вот тогда я впервые поняла, что ушло наше время. Платье,
за которое золотые невесты тогда у меня в ногах валялись, на коленях стояли, моей дочери
надеть стыдно.
– Знаешь, Катя, я об ушедшем времени много размышлял тогда в 53-ем, в тюрьме. Разное
передумал и перечувствовал. Даже открыл для себя новую единицу отсчета времени – от
допроса до допроса, – сказал старик.
–Тебя били? – глухо спросила старуха.
– Всего два раза. Больше просто не успели. На мое счастье, жена секретаря обкома
заболела, – ответил муж, помолчав. – Вообще то, она давно страдала. Камни в желчном
пузыре. Я ее несколько лет наблюдал. Оперировать нужно было, а она боялась и все
откладывала. А тут ее такой приступ схватил, что боль пересилила страх. Она меня требует,
все-таки лучший хирург области, а я в тюрьме.
–Ты тогда пропал без вести. Как я тогда это пережила, до сих пор не понимаю. Чудом,
наверное, – проговорила старуха. – Я через двое суток, когда ты с дежурства не вернулся, в
госпиталь бросилась. А там от меня люди отворачиваются и отмалчиваются. Я к
завотделением – кабинет заперт, к главврачу – секретарша не пускает. И тут я поняла –
забрали. Как отца. У меня затылок так заломило, что все поплыло перед глазами. Я живот
руками обхватила и аккуратно, спиной по стенке, сползла на пол – только бы малыша
сберечь.
– Ты мне ничего не рассказывала, – сказал муж.
– Да, не хотела. Я всю жизнь боялась, что тебя отнимут. Только рубашка на стуле, как от
отца, останется. А тут это «дело врачей». Все как с ума посходили – везде врачей-
отравителей ищут. А ты – врач, – объяснила старуха.
– Я искал способы тебя известить, успокоить. Очень боялся за вас обоих – тебя и малыша.
Первый триместр беременности всегда опасный. Но никак не смог, ни из тюрьмы, ни из
больницы, – сказал муж.
– Из какой больницы? – не поняла старуха.
– Меня сначала в тюрьме держали, допрашивали, во вредительстве обвиняли. А потом
вдруг приехал за мной нарочный, мол, жену партийного секретаря нужно оперировать. Меня
она требует. А я к тому времени уже на ногах едва держался. Начальник тюрьмы сам в
камеру зашел, критически так посмотрел на меня и распорядился: «Этого больше не бить,
накормить и дать поспать три часа, затем вымыть и отправить в областную больницу».
– Как же ты выдержал? – голос старухи дрогнул.
– Как оперировал не помню. Наверное, руки все сами делали, а опыт подсказывал. Помню,
что высокий стул мне поставили, а операционный стол в нижней позиции закрепили, чтоб я
сидя работать мог. Не выстоял бы я на ногах как обычно.
– А потом? – тихо спросила старуха.
– А потом меня закрыли в больнице, чтобы я послеоперационное лечение вел, а после
этого – еще и реабилитационное, – ответил муж. – Я просил их связаться с тобой, успокоить.
Они отвечали: «Арестованным не положено». Я от отчаяния мысленно с тобой разговаривать
начал, думал, а вдруг телепатия действительно существует, вдруг ты меня услышишь.
– Нет никакой телепатии. Не дошло до меня, – прервала его старуха. – А вот Боцманша
кое-что разузнала. Ты же знаешь, она умела к людям подойти, когда ей надо было. Мне
временами казалось, что ведьма она. А иначе почему такая всеведущая и всемогущая? Хотя,
на наше счастье, добрая. Пришла она ко мне, сказала, что вызвали тебя куда-то к большому
начальству, там сложный случай, а ты – лучший врач в области. Не сообщил мне, потому как
не успел. Прямо с дежурства спешно забрали. Сколько ты там задержишься – неизвестно.
Связи нет, потому как дело секретное – начальство высокое, а случай очень сложный. Нужно
ждать.
– Ты тогда успокоилась? Хоть немного? – спросил муж.
– Не очень-то я ей поверила. Я же видела, как от меня в госпитале отворачивались. Но
уцепилась за ее слова, приказала себе выжить и ребенка сохранить. Укрепила меня эта
ведьма. А потом «дело врачей» вроде бы прикрыли. Надежда появилась. Дождалась я тебя,
– ответила старуха.
– Выпустили меня, но выезжать из области запретили. Секретарь обкома вместо «спасибо
за жену» сказал мне: «Работай пока, а если опять заметут, скажешь, чтоб мне позвонили».
Старики помолчали.
– А Боцманша вовсе не ведьма была, – продолжил старик после паузы. – Праведница она,
хоть и неправедными путями ходила. Всевышний ее оправдал. Ты вспомни, она же умерла в
субботу, скоропостижно, во сне, в своей постели.
12
– Да, это похоже на знак, – согласилась старуха.
Старики затихли. За оградой сада проехала машина, ненадолго вспугнув фарами темноту
ночи.
– А почему ты про неправедные пути сказал? Это о чем? – спросила старуха.
– Помнишь, после ее смерти новый завхоз пришел, и начались перебои с лекарствами, а
потом аудиторская проверка нагрянула? Вот тогда-то и выяснилось, что многое госпиталь
получал незаконно.
– Проверку помню. Тогда и госпиталь перетрясли, и даже поселок. Похоже, они сами не
знали, что ищут. Ко мне пришли, документы на дом спрашивали, – вспомнила старуха.
– Ты мне не говорила, что они сюда приходили, – удивился старик.
– А зачем тебя попусту волновать? Тебе в госпитале хватает. А документы у меня все в
порядке, за все годы, прямо от постройки дома каждая квитанция на месте. Боцманша велела
все собирать и хранить всю жизнь. И еще со всех счетов и квитанций за строительство
сделать копии, заверить у нотариуса и спрятать отдельно. Я тогда не поняла зачем. А она
мне строго так: «Жизнь всегда найдет, чем накрыть. Старайся быть начеку и иметь запасной
выход».
– Так вот, эти аудиторы что-то накопали, даже следователь приходил, – продолжил старик.
– Поговаривали, что Боцманша с криминальными авторитетами зналась, контрабандой
спекулировала, самогон варила. Через эти свои связи доставала дефицит для госпиталя. Я-
то удивлялся, почему другие больницы кое-как перебиваются, а у нас всегда всё есть: и
инструментарий весь, и все нужные лекарства, и даже антибиотики без ограничений.
Естественно, что госпиталь держал первое место по показателям излечения. Боцманша
объясняла, что государство о летчиках отдельно заботится. Я не очень-то ей верил, у нас же
рядовой госпиталь, не для высшего командования. Это ей и сказал. А она зло так мне: «Не
твое дело. Ты врач? Ты людей лечи. Я завхоз – я хозяйство обеспечиваю».
Старики опять замолчали. Каждый думал о своем. Дом спал.
– Борис, я устала от одиночества, – пожаловалась старуха. – Дочка заботится, только вот
похоже, что не столько из любви, сколько из чувства долга. Дети выросли. Внукам и
правнукам я не нужна. У них свой мир, другие понятия и потребности. Компьютеры и
мобильные телефоны стали частью их организмов. Жизненно важной. Они даже язык себе
придумали свой. Это не моя жизнь. Из наших друзей и знакомых тоже уже никого не
осталось. Доскроллили они до своих чудо-лодок. Зачем я одна?
– Катя, я с тобой, – напомнил муж.
– Да, я счастлива, что ты вернулся. Так плохо было без тебя все эти годы, – призналась
старуха.
– Сейчас все хорошо, правда? – спросил он. И она согласно улыбнулась.
***
Эта улыбка еще была заметна на ее губах, когда утром дочка, обеспокоенная тем, что
мама сегодня необычно долго спит, нашла ее бездыханной, причем почему-то не на диване,
а в кресле у окна.
– Я же говорил, что нужно было делать в ресторане, а не здесь. Этот дом убил ее
воспоминаниями, – сказал зять.
– Она так хотела, – возразила ему дочь старухи.
– Она умерла в своем доме, среди родных, на сто первом году жизни. Скоропостижно, во
сне, с улыбкой. Это смерть праведницы, – сказал старший сын на похоронах.
Иллюстрация: Термины
